Форма входа

Статистика посещений сайта
Яндекс.Метрика

Яков Зиновьевич Городской (Блюмкин)

(1898-1966)

Фотоархив Я.З. Городского

 

 

Николаевцы

...Мы вновь сошлись.Ты, песня, не таи: 
Сидим, беседуем и выпиваем. 
Гляжу на вас, товарищи мои, 
Давно испытанные этим краем.

Седые сплошь. Я — самый молодой, 
А ведь и мне полвека отстучало. 
Мы знали все. Не гнулись пред бедой, 
Когда она срывала нас с причала.

В мальчишестве делились мы куском 
Ржаного хлеба и куском селедки. 
Учились мы в церковноприходском — 
Питомцы Песок, Дачи и Слободки.

Потом пошли за пять копеек в час — 
Цена труду подручного на плазе. 
Здесь подзатыльники учили нас, 
Не знавших александровских гимназий.

Мы знали, что такое рабский труд, 
И знали точно мы, почем фунт лиха. 
Хоть полицмейстер был довольно крут, 
Мы «Варшавянку» пели — и не тихо.

— А помнишь, друг мой, первую войну; 
Нас, бастовавших, отдали в солдаты. 
Хлебнули горя. Кто пропал в плену, 
А кто в могиле сторожит Карпаты.

Перебираем годы, как листы 
Великой книги, взвихренной свирепо. 
Друзья, вы были совестью чисты 
И на гражданской и в годину нэпа.

— А 23-й помнишь? Помнишь, как 
Ты лекции читал у нас в партшколе, 
Как били мы троцкистов, чтоб сорняк 
Не оставался в нашем чистом поле.

Да, четверть века... Но чудесно жив 
Вчерашний день в событий новых гуще. 
И мы все те же — ленинский призыв, 
За партией на подвиги идущий.

Врага прогнав, мы сразу же — к станкам 
И стройками цветет наш город снова, 
Он хорошеет — ты увидел сам — 
И ждет по праву песенного слова.

Нам песня будет помогать и впредь, 
Вот только бы приблизилась к заводу.— 
Что им сказать? Не буду я стареть, 
Коль молодеют все от года к году.

Акации нам шепчут: «В добрый час!» 
Нам посветить выходят в небе звезды. 
Мы — николаевские, и у нас 
Одна душа в час расставанья поздний.

И если, Николаев мой, тебе 
Поможет песня в дни труда большого,— 
Награды лучшей нет в моей судьбе 
И не напрасно поднимаю слово.

Выходим в ночь. Поем. И в свой черед 
Нам откликаются родные реки. 
И сердце так же в городе поет, 
Как в человеке.

 

          *   *   *

 


    Мой двор

Легко нести воспоминаний груз.
Хомут былого не ужалит раной.
Сегодня вечером опять пройдусь
По старенькой, по Третьей, по Песчаной.

На каменном заборе тот же мох,
Дворняжки у ворот косятся хмуро...
Здесь вырос я, как злой чертополох,
Здесь и сгорал, как брошенный окурок,

А вот пустырь — и грязный, и рябой.
Здесь Пески с дачей примирить едва ли:
Здесь две орды мальчишечьи на бой,
Камней набрав, друг друга вызывали.

А дальше — стареньких акаций ряд,
А дальше — кузня господина Шляка,
Где меж собою стены говорят,
Что кузню мы тревожили двояко.

Из экипажей выбрали свинец,
Из тощих складов выбрали оглобли.
Прости, о Шляк, божественный кузнец,
Коль ты не умер и на нас озлоблен.

Войти во двор, оглохнуть в нем на час
От двадцатиквартирного хорала,
Тверезая и пьяная, кичась,
Песчаная стоглоточно орала.

И каждым пройдена своя верста,
И с каждым нравом — попытайся,— сладь-ка..
Поэт я, Санька металлистом стал,
А Тишка — плотник, как покойный батька.
Стократно повторяю: хорошо!
Хорош наш день, тревогою палимый:
Никто из наших к белым не ушел,—
В большевики, под песню, все ушли мы.

Да, плечи Саньки, Тишки и мои
Шинели серой испытали тяжесть.
Родимый двор, поведай, не таи:
Кто не вернулся из окопной стражи?

А зелень той лужайки дворовой,
А чуть подросшие за мной парнишки,—
Все в комсомоле, все вступили в бой,
Не отстают от Саньки и от Тишки.

Ремонт! Ремонт! Двор опоясан в труд.
Молчит ружье и в том и в этом стане,
Но если в бой сигналы позовут,
Мой двор опять окопом красным станет.

Я не сержусь на то, что у печей,
Как встарь, судачат бабы понемногу.
Но сколько девушек в тиши ночей
Теперь не молятся глухому богу.

И то пойму, что режутся порой
Отцы в картишки, горькой заливая,
Но все дружнее пионерский строй,
И дворовых там узнаю всегда я.

Я ухожу. Прощай, родимый двор,
Заканчивай ремонтом стены, крыши,
Я шлю тебе не горечь, не укор,
Я шлю привет сыновний и притихший…

  *   *   *

 


Слободка

Здесь и жил я — на Колодезной,
Угол 5-й Слободской.
Сердце сызнова колотится
И весельем, и тоской.

Детство... Голуби... Весна моя...
Но и холод, голод, тьма.
И купцов орда упрямая,
Их надменные дома.

Юность... С девушкой свидание...
И работы тяжкий гнет.
Не гудки, а стоны ранние
Утром звали на завод.

Харч — всегда скупой и тощенький,
С полицейским — вечный бой.
Здесь росли мы, забастовщики,
Синеблузый род простой.

Из суровой этой гавани
Выходили мы потом,
Не пугаясь штормов в плаванье,
Не склоняясь пред врагом.

Может, были не речистыми,
Но — сыны своей земли —
Стали мы потом чекистами
И в укомовцы пошли.

Ты теперь, Слободка, новая,
Но и я душой не стар,
И взволнованное слово я
Приношу тебе, как дар.

Ты хранишь свое оружие.
Веришь в счастье, в бытие.
И дома, и стройки южные —
Все доподлинно твое.

Белым облачком колышется
В небе стайка голубей.
И легко Слободке дышится,
И легко поется ей.

Сердце сызнова колотится —
Нет, не нужен мне покой.
Здесь и жил я — на Колодезной,
Угол 5-й Слободской...

           *   *   *

 

 

  1919 год

Ходит мороз, пощипывает колко.
Вырублены акации, жалуются тротуары.
У кого-то на дрожках маленькая елка,
И странным кажется обычай старый.

Злые деникинцы с холодными ружьями
Угрюмо идут за тяжелыми возами.
И погоны давно уже стали ненужными,
И солдаты врассыпную готовы сами.

Говорят, на днях войдут красные.
В городе два лагеря, как во всех городах:
Один – радость и ожидание страстное,
Другой – темный, тупой страх.

А ночью каждая калитка зверски закрыта,
И слушает небо, звездный барак,
Одиночные выстрелы чьи-то
И вой собак.

1919

     *   *   *

 

 

 Разбуди меня

Разбуди меня, мать, до гудков,
Не жалей, если сладко усну,
Спал и так я немало деньков,
Путал с осенью злую весну.

За ворота охота скорей,
Первый след проложу на снегу.
Ты чаек – в котелок – разогрей.
От ворот на завод побегу.

И от каждого дома – пути, – 
Не один я, а много таких.
Ох, и весело вместе идти!
Ох, и радостно быть в мастерских!

И станок, мой дружок, запоет,
И ремни – разбегутся они.
Он идет все вперед, мой завод,
А огней-то – куда ни взгляни!

Я гляжу, расскажу я о том,
Как привольно ходить без оков,
Со станком мы вдвоем запоем.
Разбуди меня, мать, до гудков!

1921 

               *   *   *

 

 

 

   Бессмертие

Глядела смерть на амбразуру
И дико выла: - Не пройдешь!
Глядел весь мир фашистский хмурый,
Вся злоба, подлость, тьма и ложь.
Умри! - орал тот мир проклятый,
Звериное рычало в нем, -
На миг советские солдаты
Остановились под огнем.
Но лишь на миг. Матросов смело
Закрыл собою злую пасть.
Он умер? Нет, упало тело,
Но вечной славе - не упасть.
Он будет жить - в цветах и росах,
И в песнях птиц, в раздолье рек,
В свободном имени - Матросов -
Простой, прекрасный человек.
Он будет жить - в полях, в просторе,
В немолчном шуме площадей,
В стране, забывшей плач и горе,
В труде и празднике людей.
Он будет жить - в победном клике
И в счастье Родины большой,
Он - рядовой и он великий,
С неумирающей душой!

 

 

 

Две весны

Кому одной весны довольно,
Кому не надо ни одной,
А мне, мне – две весны!

Да, в Октябре весна раздольно
Пропела в выстрелах со мной,
Рассеяв тьму и сны.

Но пламенному солнцелюбу,
Но жадному большевику
Весна другая есть.

Раскрыться майскому раструбу:
Излить цветочную реку,
Знамен – не перечесть.

Весна и в Октябре и в Мае,
И обе – девушки цехов
С фабричным номерком.

И тот, кто песням их внимает,
Пытливо смотрит и готов
В железный бой с врагом.

Звенеть привольно, колокольно –
Все над советской стороной,
Где дни стоят красны.

Кому одной весны довольно,
Кому не надо ни одной,
А мне, мне – две весны!

1922

*   *   *

 

 

К портрету Валерия Брюсова

Мы многое под корень рубим,
Но ты нам дорог. И таким,
Каким тебя рисует Врубель,
Мы крепко в памяти храним.

Я шел к знаменам, к бурям, битвам,
Был этот путь тебе не нов.
Я у тебя учился битвам
И точной ковке строгих слов.

Сюртук. Суровость. Отзыв юным,
Идущим к берегам другим,
И песня о грядущих гуннах,
И грозному кинжалу гимн.

И муза – не мечта, не фея – 
Натруженный, покорный вол.
Своим бесстрастьем страстно вея,
Ты к городу меня привел.

А там трофеями досталось:
Авто, огни, громовый груз,
И скверов ранняя усталость,
И каменщика злая грусть.

Старье бесилось, мертвых вызвав,
Легла туманная межа,
И синий сумрак символизма
Тебе вперед глядеть мешал.

А после дни – как солнце, жарки,
И Кремль увидел ты иным,
Из пулеметной ленты Парки
Сплетали нить войны сквозь дым.

От дряхлого Ассаргадона
Ты к Ленину ушел в пожар,
И влил в колеблемое лоно
Холодно-огненный свой дар.

Мы многое под корень рубим.
Но Брюсов с нами. И таким,
Каким тебя рисует Врубель,
Мы крепко в памяти храним!

1929

*   *   *

 

 

 Города затемнены

Строгий облик у страны,
Ее речи строги.
Города затемнены,
Города в тревоге.

Медсестрой проходит ночь
Сквозь тоску и горе,
Хочет раненым помочь,
С дикой смертью спорит.

В бой идут отцы, сыны
По одной дороге.
Города затемнены,
Города в тревоге.

Дружат пламя и металл,
Цех – в работе ловкой.
Гнев давно снарядом стал,
Ненависть – винтовкой.

Слезы? Вздохи? Не нужны!
Жалобы? Убоги!
Города затемнены,
Города в тревоге.

И среди ночей глухих
Помним мы с тобою:
Пуля, знамя, хлеб и стих
Верно служат бою.

До конца пройти должны
Мы в сраженьях этих.
Города затемнены – 
Чтоб сиять в столетьях!

1942

*   *   *

 

    

Книги стихотворений Я.З. Городского

 

 

 В день окончания войны

Майский дождь – как радости слеза.
Все вокруг прозрачно, изумрудно.
А в ночи – прожекторов гроза.
Начинают привыкать глаза
К свету, и, пожалуй, это трудно...

В демонстрации прошли мы днем,
Флаги, словно маки, пламенели.
И не столько марша медный гром,
Сколько тишина, вернувшись в дом,
Говорила нам, что мы у цели.

Вот мы сели за семейный чай – 
Первый мирный чай четырехлетья.
Необычным был обычный край,
И входил в сердца навеки май.
И от счастья мог бы умереть я.

Но еще был не дописан стих,
Не достроен дом, и плакал кто-то,
Всех соседей, всех друзей моих
Призывало солнце дел земных – 
Работа!

1945

     *   *   *

 

 

  Ирпень

Электричкой – полчаса, не боле,
А уже – вся мера давней боли
И вся тяжесть нынешней тоски,
Облик милой в утреннем тумане,
И заря, все выше и румяней,
И росой омытые пески.

От любви-колдуньи независим,
Я не жду ни телеграмм, ни писем,
Ни открыток, ни звонков ночных.
Стих прошел по огненным дорогам,
Стал по-новому скупым и строгим
Одиночеством пронзенный стих.

Я учусь быть и во мраке зрячим,
Я не покоряюсь неудачам,
Не служу чиновной суете.
Правота в мерцаньи звезд далеких,
В жизни, для которой наши строки
Правота уж в самой правоте.

1962

*   *   *

 

 

 Город Николаев

«Город Николаев, 
Французский завод». 
Теперь эту песню 
Никто не поет.

Времена иные 
И завод иной. 
Кружева стальные — 
Верфи над рекой

Серп и молот дружат –
Наша сила в том. 
Ветер, зной ли, стужа 
Завод за трудом.

С Бугом, с верным другом 
Говорит Ингул, 
Счет подводят вьюгам, 
Слышат боя гул.

Родина большая 
Запевает в ночь: — 
Годы — птичья стая, 
Улетели прочь.

Тридцать раз меняла 
Вам календари, 
А это — не мало, 
Что ни говори.

Если ж с вами молодость 
Сызнова сейчас — 
От серпа и молота 
Сила вся у вас.

Рабочая косточка, 
Город — коммунар! 
Слободка не старится 
И весь ты не стар.

Город Николаев, 
Советский завод. 
Поход за походом 
И снова поход.

Вот 17-й годок
Входит в док:
— Будь большевиком, завод!—
Так Октябрь зовет.

На «Руссуде», на «Навале»* 
Мы эсеров добивали. 
Из Советов, из цехов — 
Выгнали меньшевиков.

Над Управой — наше змамя, 
Пражский полк пехотный — с нами. 
Флотский полуэкипаж — 
Наш.

Помогай «максим» речистый, 
Помогай, полночный мрак, 
Взять колючий особняк, 
Где засели анархисты.

Красной Гвардией идем, 
Входим в сердце, входим в дом 
И пристреливаем злую 
Сволочь желто-голубую.

Дом Аркаса, дом Ага **, 
Улица Соборная... 
Тротуары — берега, 
Гнев, как море Черное.

Революция жива! 
Нашей волей спенена. 
Бугу шлет привет Нева 
Телеграммой Ленина.

На «Навале», на «Руссуде»
Мы врагов свободы судим
*
На улице на Спасской — 
Немецкий часовой. 
Поблескивает каской — 
Железной головой.

На город пялит бельма, 
Штыком грозит, подлец. 
Усатого Вильгельма 
Безусый посланец.

Ты хочешь, чтоб твой кайзер 
Тебе пролаял «гут». 
Смотри, потом не кайся, 
Коль ваши побегут!

А в «Лондонской»*** спесиво 
Германия шумит, 
Людскую кровь, не пиво 
акают Шварц и Шмит.

Но не притихла кротко 
Округа Октября.
Встает на бой Слободка, 
Свое ружье беря.

Мы все идем под пули 
За вольный рокот рек, 
Чтоб мертвым сном уснули 
Те, в «Лондонской», навек.

Горит моя Слободка, 
Пылает горячо. 
Перевяжи, молодка, 
Пробитое плечо.

Воюет вся округа — 
Свобода дорога. 
И рвутся волны Буга, 
Чтоб захлестнуть врага.

На сердце, как на карте, 
Отмечен город мой. 
Мы восставали в марте — 
Весна ж пришла зимой.

По улице по Спасской, 
По улице моей 
Ходи, тевтон, с опаской, 
А лучше — сгинь скорей!
*
Водопой, Водопой, 
Станция такая. 
Про нее песню пой, 
Пой, не умолкая.

Через тот Водопой 
В город шли напасти. 
Шли железной тропой 
Власти разной масти.

Через тот Водопой 
Мы назад их гнали. 
Вот отсюда толпой 
Немцы убегали.

Здесь терял сапоги 
Брат Махна — Варавва. 
Здесь, беги — не беги,— 
Нашей пули право.

Водопой, Водопой,— 
Пусть не знаменитый,— 
Ты был нашей судьбой, 
Нашей был защитой.

Ты нам дорог и мил, 
Был ты баррикадой. 
Скоропадского бил — 
Мол, скорее падай.

Сколько черных властей 
Здесь теряло силу! 
Сколько белых частей 
Здесь ушло в могилу!

Водопой, Водопой, 
Грозное предместье. 
Ты входил в этот бой 
По закону чести.

Старый друг боевой! 
Не забыл тебя я. 
Водопой, Водопой — 
Станция такая...

— За единую неделимую
Я, Слащев ****, в крови руки вымою!

И пришли на Буг псы Деникина, 
И душа штыком вся истыкана.

Вот грабармию вижу близко я:
А шинель на ней, глянь, английская.


Липоман-артист ***** стал разведчиком. 
Он поручичьим сверкнул плечиком.

— Комсомольцев мне!— звякнул шпорами,
И шпики в момент стали скорыми.

Так за Гришей и за Тамарою 
Смерть с поручиком пришли парою.

Липоман не сыт. Вновь со злобою:
— Я еще пролить кровь попробую!

Белый бал шумел в центре города, 
От убийцы все, все до вора там.

Липоман сюда шел с бумажкою, 
Написал Слащев строчку тяжкую:

«Расстрелять за то»... И так далее. 
В пляс пошли на нем все регалии.

И летят в ответ донесения:
— Все исполнила ночь осенняя.

Волны моря ли, звезды неба ли — 
«61» словно не были.

Стонут матери, плачут сироты, 
Черной полночью ямы вырыты.

Но нельзя убить правду выстрелом. 
С нашей правдою в бурю выстоим.

Мы — дорогами каменистыми, 
За Советами, коммунистами.
К нам от севера от великого
Силы двинулись — Кремль их выковал.

 

Бьем деникинцев, гнева полные, 
Из подполья в них — наши молнии.

И республика шла Баштанская ******
Непокорная, партизанская.

Мы с деникинцем — по-хорошему: 
Пулю в лоб ему, в сердце нож ему.

Мчись, грабармия, волком рыская, 
Рвань-шинелишка та английская.

И упал Слащев пылью за море. 
«61»—в песне, в мраморе.

«61»— светят звездами,
В кораблях они, нами созданных.

Город! Воля, дом тебе отданы — 
Над тобой горят флаги Родины!

Разруха,
Да макуха,
Да слово — Помгол...
Не садом,
Не к прохладам
Денек нас повел.
. . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . 
Тогда у пролетария 
Была частушка старая: 
«В небе ласточки летали, 
А за ними галки. 
Мой товарищ на «Навале» 
Точит зажигалки».

Выстоял город 
В разруху, в голод. 
Разил беду — 
Поднимал свой молот. 
Привык к труду, 
Ясен и молод.

Растет цех. 
Растем сами. 
Сила всех 
Растет с корпусами.

Удар наш меток, 
Совесть — кристалл.
Канун пятилеток
Планы листал. 
И город на вахту 
Дозорным стал.

Счастье — не синяя птица, 
Счастье — не розовый сон. 
Счастье — с народом трудиться 
В зорях советских знамен.

Счастье — ив солнца гореньи, 
В чаше вина — не разбей!— 
В яхты стремительном крене, 
В летном рывке голубей.

Время! Поверь: не состаришь 
Город рабочих сердец. 
Он — океану товарищ, 
И кораблям он — отец.

Строил эскадры из стали, 
Песню им щедро даря, 
Песню они поднимали 
И уносили в моря.

Счастье — семья трудовая, 
Счастье народом дано. 
Счастье — в цветении края, 
В счастье Отчизны оно.

В славе творцов и хозяев, 
В шуме речной бирюзы. 
Так до июньской грозы 
Жил Николаев.

Город Николаев, 
Верфи над рекой. 
Строит свое счастье 
Рабочей рукой.

Улица прямая, 
Прямая душа. 
Октября и Мая 
Тропа хороша.

Город Николаев, 
Гнездо кораблей. 
С каждою победой 
Ты для нас милей.

Стоит элеватор, 
И верфи стоят. 
Что было когда-то — 
Помнит солдат.

Город Николаев, 
Советский завод. 
Пускай твоя слава 
Вечно живет!

* Дореволюционные названия заводов имени 61 коммунара и Черноморского
** Крупные дома старого Николаева.
*** Тогдашняя гостиница в Николаеве.
**** Деникинский генерал
*****Начальник деникинской контрразведки.
******Село Баштавка в 1919 году назвало себя республикой и восстало против деникинцев